"Подобный английскому сплину: короче, русская хандра" – недуг российского общества диагностировал еще Пушкин. Определить столь же метко экзистенциальные тревоги немецкой нации долгое время не удавалось. Страх, отчаяние, уныние, тревога – палитра депрессивных состояний, то и дело охватывающих жителей Германии, настолько многослойна, что даже в минуту беззаботной радости немец нет-нет да и осадит сам себя: что толку веселиться, счастье не вечно, а что придет ему на смену, еще неизвестно.

Вундеркинд, блицкриг, рюкзак, шлагбаум – эти исконно немецкие слова вошли во многие языки мира. Описывая в конце XIX века природу страха, датский философ Серен Кьеркегор неслучайно прибегнул именно к немецкому слову "Angst", обозначив им беспричинный тревожный невроз. Позднее слово переняли такие представители экзистенциализма, как Марсель Пруст, Мартин Хайдеггер и Карл Ясперс. Хайдеггер, например, отличал английский fear от немецкого Angst: если первое – это страх перед чем-то конкретным, что можно если не потрогать, то уж точно определить, то "ангст" – боязнь чего-то неопределенного, необъяснимого и, вероятно, даже несуществующего.

Выражение German Angst впервые появилось в 80-х годах с подачи американских журналистов. Тогда, правда, речь шла об экономическом контексте. Новая реформа? Нет, а вдруг станет еще хуже? Инвестиции в развитие новых технологий? А кто даст гарантию, что дело стоящее и вложения окупятся? Одним словом, сплошной ангст.

"Мы, немцы, не боимся никого, кроме Бога", – говорил Отто фон Бисмарк. Не преувеличивал ли железный канцлер? Скорее всего, нет, ведь прусская армия на протяжении нескольких веков считалась воплощением силы и милитаризма. Когда же тогда бравый немецкий дух начала разъедать тревожная неуверенность?

"Одни видят корень проблемы в Тридцатилетней войне, другие – в периоде романтизма. Третьи считают, что этот страх каким-то образом связан с чувством вины, возникшим у немцев после Второй мировой войны", – пишет в своей книге "Die deutsche Krankheit – German Angst" журналистка Сабине Боде (Sabine Bode). По ее мнению, гигантский запрос на безопасность и стабильность в немецком обществе может быть связан с травмой послевоенных лет: целое поколение немцев выросло в нищете, потеряв близких, лишившись здоровья и крова. Улицы немецких городов позднее восстановят, но прав был немецкий режиссер Вольфганг Штаудте (Wolfgang Staudte), который вопрошал: "А как же быть с внутренними руинами, которые остались в Германии?".

Немцы не спешат рисковать, не полагаются на "авось" и с опаской и недоверием смотрят в будущее. И все же (а возможно, именно поэтому) экономика Германии остается одной из самых стабильных в Европе, а финансовый кризис лишь укрепил позиции страны в еврозоне. "Страх не только парализует. Он еще таит в себе бесконечные шансы и возможности, которые служат мотором человеческого развития", – писал об ангсте Серен Кьеркегор. И судя по всему эти возможности вечно сомневающиеся немцы никогда не упускают.
germania-online.ru